Фото: http://i-vlad.ru.Литература конца века 20-го и начала 21-го – пропасть, яма, странный фарватер. Набирая волновые обороты вседовозленности, псевдосвободы  и откровенного эгоизма, она владеет умами и мирами, захватившими ментальное пространство думающей молодежи.

Не в силах выразить литературное «ничто» Миллениума строгими стилистическими построениями, корреспондент «Владтайм» попытался облечь его в маленький рассказ от имени юного молодого человека, на которого обрушились обломки словесного зодчества советской эпохи и строительная «крошка» нового архитектурного времени…

Игнат был всю жизнь между мирами. Двумя – Нашим и Тем, хотя, как он говорил нам, двенадцатилетним пацанам, их было намного больше. Игнат –  слесарь-сантехник из ЖЭУ №5 и, по совместительству,  дзен-буддист пятого района, гуру убогих и нищих, обучающий всех опустившихся людей района заглянуть внутрь себя и в него же упасть как можно глубже.

Он не был извращенцем, и, самое интересное, он не был человеком именно физически. Мы верили ему, когда он говорил, что шагает между мирами и что только ему открывается, чертит свой бесконечный путь тонкая линия между призрачными вселенными. А иногда линия становилась толщиной в палец, и он в нее  падал. В мире, забывшем магическое оперирование реальностью, это выражалось в разбитии полупустых водочных бутылок о подоконник с надрывными криками загадочных индийских мантр «Ом» и «Так». Только впоследствии многие из нас узнали загадочное русское воплощение вечных восточных истин, обращенное к ближнему, т.е. к соседке: т…ОМ… …черпАК!...

Мы, подростки, с детским восприятием беспощадного холодного мира денег и обжорства, с опять же детским стремлением к романтике пыльных дорог и бескрайних полей, ему верили. Только сейчас, доползя до 30-летия своей не очень сознательной жизни, я вспоминаю,  как он сажал на воображаемый, сделанный из проржавевших матрасов и сожженных деревьев стул чучело своего бывшего сокурсника по литфаку Виктора Пелевина. Только сейчас я отчетливо представляю, как он сжигал Мураками, Мисиму и Мамлеева, вырезая из сборников Денежкиной только ему понятные купюры.

Он НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛ ТАМ. Там, где никто из нас, живых, больше не был. А мы, дети интеллигентов и дворовых помоек, со всеми их жестокими правилами легкой игры под названием «Разве это Жизнь?», жадно пытали Игната идиотскими вопросами, типа: «Как нам туда попасть? И что нужно взять с собой?» Он не был ни мессией, ни пророком. Он, в лучших традициях им глубоко уважаемого Венечки Ерофеева, выпивал каждый час своего светлого бытия не более 70-75 граммов любого спиртосодержащего напитка. И все. И шел. Еще за одной порцией иллюзии для себя и сладкого суррогата для нас в ближайшую «избушку» — коммерческий ларек.  Проваливался то в Наш мир мертвецким сном пьяного слесаря, то в Тот, великим царем неземного царства. И мы, лишенные тогда откровений Бхагавадгиты,  Кастанеды и изумрудной пустоты пелевинских героев, воспринимавшие  окружающее пространство не иначе как стартовую площадку для сверкающих болидов «начальников отцов-не-наших-друзей», видели Игната совсем другим.

Он как бы расплывался в тумане своей правой половины лица, изуродованной в Афгане, и жил, несмотря на пьянство, левой, улыбавшейся веселой бесшабашностью вечно лукавого  Лешего. В каждом куске дерьма он видел благоухающий букет, а в каждом из нас – букет благоухающего дерьма. Может быть, многим этого не понять, но он был тысячу раз прав, никогда не оскорбляя прямо ни одно из живущих существ.

А однажды он влюбился. В день пятидесятилетия, в тень своего ржавого зеркала, увидев там прекрасное лицо с нежными чертами лица и накрашенными сиреневой тушью ресницами. Эта любовь длилась целую весну, заставляя трепыхаться от животного счастья безымянных котов. Конечно, любовь ушла. Ушли и мы.

Прямая зеленая изгородь из винных бутылок с длинными горлышками у ограды, ведущей к нему. Кривая из водочных, ведущая к моей. Блики ноябрьского солнца на ржавчине прутьев. Корявые буквы на облитой кошачьей мочой бумаге. И протяжный стон, который давит на уши, заставляя вернуться в детство и почувствовать себя по-настоящему счастливым. Это немало.

Опять же потом, став взрослым, необязательно-мудрым и ограниченным человеком, я понял, что он нам подмигивал голографическим глазом водки «Распутин», смотрел осоловевшим взором пьяного президента и мутным взглядом почти утонувшего героя-водолаза. Прошло какое-то время, и я понял, что ошибался. А может быть, я просто стал взрослым.

Это всего лишь попытка определения времени (90-е), его литературной составляющей. Ни в коей мере не претендующей на «правду бытия», тем более на изящную словесность. Я попытался выразить маленькие переживания маленького человека в эпоху больших перемен.

Так называемые нулевые родили в муках и счастье множество замечательных авторов. На мой сугубо субъективный взгляд – Алексея Иванова, Бориса Евсеева, Валерия Зеленогорского и многих, многих других, страниц для их перечисления просто не хватит.

Сегодня можно все в любых сферах человеческой жизнедеятельности. Свобода слова и печати, свобода выражать свои мысли… Свобода возрождать и свобода уничтожать. Но главное и самое страшное  – свобода действия: свобода обращать в прах великие произведения 20 века в перегное пустой почвы 21-го столетия, выжженной кровавыми демагогами и беспомощными романтиками. Ничем не ограниченная возможность действий, направленных на пользу победившего класса…

Писатели всегда на «передовой». Лорд Пэйан, председатель комиссии по народному просвещению после Французской революции, предостерегал: «Есть множество юрких авторов, постоянно следящих за злобой дня; они знают моду и окраску данного сезона; знают, когда надо надеть красный колпак и когда скинуть… В итоге они лишь развращают вкус и принижают искусство. Истинный гений творит вдумчиво и воплощает свои замыслы в бронзе, а посредственность, притаившись под эгидой свободы, похищает ее именем мимолетное торжество и срывает цветы эфемерного успеха…»

Сегодня в этом преуспели многие. Без лишнего пафоса – отдадим честь тем, кто не смог стать по-настоящему юрким автором, и тем, кто часто путает моду и окраску данного сезона. И не умеет ловко похищать мимолетное торжество и срывать цветы эфемерного успеха…

Эпоха пожирает эпоху. Эпоха порождает эпоху. Новую. Александр Сергеевич придумал язык, на котором мы говорим сегодня, 200 лет спустя. Эпоха пушкинской стилистики и нравственности закончилась. И нет гения, который дал бы новый импульс «великому и могучему». Мы, как всегда, между мирами…